Культура в городе – город в культуре

Глазычев В.Л.

16.10.2003, ТГУ.

Культура – это машина

Вчера состоялось очень существенное событие. Наверное, те, кто следит за новостями, не могли его пропустить. Пилотируемый полет китайского космонавта. По этому поводу будет много политических разговоров. Но за этим актом есть глубинная сущность, которую, как мне кажется, принципиально важно принять во внимание. С этого момента можно сказать, что на Земле осталась только одна цивилизация. Культур по-прежнему много, цивилизация теперь только одна. Хорошо это или плохо? Уцелеет она или нет? Но цивилизация как целостная система институтов, система организаций функционирования уже задана. И эта цивилизация есть та действительность, в которой мы находимся.

По отношению к ней у культур очень сложные связи. Одни считают, что культура – это нечто большое и хорошее, другие под культурой понимают музей, или свалку старых вещей, так или иначе упорядоченную. Я исхожу из другого рода отношений: культура – это машина, как всякая машина довольно жестокая, внутри которой проектируются, создаются, обмениваются, распределяются и поглощаются ценности.

Китайский запуск спутника с космонавтом очень любопытен, потому что так уж вышло, что России всегда приходилось играть роль специфического посредника, цивилизационного шарнира между Востоком и Западом. Через нас в свое время Китай подготовился к тому, чтобы сначала строить небоскребы, а потом ракеты. У нас получалось наоборот. Мы успевали строить только ракеты. Это поставило нас в очень сложную позицию, из которой надо, по возможности, мужественно выбираться.

Тема лекции: "Город и культура", их взаимоотношения. Я также хочу подчеркнуть, что китайский запуск состоялся уже тогда, когда Шанхай, в котором живет более 20 млн. человек, стал одним из супер-городов мира. Когда то, что начиналось как маленькие «свободные экономические зоны», превратилось в обособленную культуру, вложенную внутрь другой культуры. И главное, что не потерялось из содержимого – китайцы не перестали быть китайцами. Как они не считали личностную ориентацию существенной, так и не считают теперь. Как всегда исходили из ценностей корпоративного, совместного, синхронного действия, сливающегося в едином потоке, так они делают и сейчас. И у того, что якобы является знаменитым монастырем Шаолинь из кинофильмов (монастыря там давно нет, это такая декорация), 12 тыс. душ одновременно делают одно движение – так же точно, как в любом пекинском парке. Понятно, что в нашей культуре это не возможно. Насильственно пробовали, но получалось плохо.

В России до последнего времени не было ни одного города

Если культура у нас другая, то в ней и у города другая сущность. Я исхожу из длительного изучения судьбы российских городов, чтобы сделать два резких суждения.

Суждение первое: в России до последнего времени не было ни одного города. Естественно это усиленное суждение требует длинных обоснований. Ограничусь тем, что город в западном смысле, в цивилизационном смысле – это, прежде всего, самосознающие городское сообщество. Такого сообщества на территории нашего отечества не сложилось. Оно лишь начинало складываться в 80-90-е года XIX века и пресеклось в 1917 году.

Городское сообщество не могло сложиться в течение первичной индустриализации, которая сопровождалось мощным строительством слобод. Слободы тем отличаются от города, что реального самоуправления в них нет, человек всегда чувствовал себя там былинкой – сегодня ты есть, а завтра тебя снесут. Может быть, ты сохранишь маленький мирок, который выстроил вокруг себя, а может, и нет. Это временность, неустойчивость бытия в пространстве, у которого есть форма города . Форма города есть, и если смотреть сверху, из самолета, то все получается, как у других. А вот городской жизни, городской, расслоенной, богатой общности пока не получалось. Однако жизнь брала свое, и постепенно это выстраивание происходило даже в таких безумных местах, как Магнитогорск или Кемерово. По отношению к ним Тольятти просто в счастливейшем положении – в экологическом, в социальном, и в каком угодно.

Города будут поедать друг друга

Второе суждение, опирающееся на внятную демографическую картину. Мы точно знаем, что, начиная с 2006 года, население России лет 15 будет убывать по миллиону ежегодно. Этого нельзя изменить никаким чудом. При этом сельского населения практически нет, за редчайшими исключениями, отдельные анклавы (Северный Кавказ, Чувашия, где сохранилась очень плотная сетка сел исключительно на верности культурному стереотипу). В целом сельского населения уже нет, поэтому черпать из него невозможно. Все, что было можно, уже вычерпано. Значит, города начинают «есть» иные города. Это уже происходит. Особенно это заметно в поедании наиболее динамичной, квалифицированной, интеллектуально оснащенной части населения города.

Я сейчас одновременно работаю с двумя городами, играющими роль культурной столицы Поволжья 2004 года: небольшим, в 150 тысяч Димитровградом, и примерно близким к Тольятти Ижевском – 650 тысяч. Поиск квалифицированных рабочих идет на территории всего бывшего СНГ. Цена приобретаемого специалиста множится сегодня не столько на его зарплату, сколько на усилия по его нахождению, перевозки, оформлению и т.д. И если между двумя переписями в стране исчезло две деревни из пяти (я уже смотрел предварительные материалы переписи, они достаточно очевидны), то в течение ближайших 15 лет исчезнет один город из трех. Другого варианта нет. Это фатально, это предопределено всей механикой нашей предыдущей и нынешней жизни. Такова демографическая картинка, кстати, не имеющая никакого отношения к экономическому положению. Потому что то же самое происходит в Швеции, где с экономическим положением все в порядке, тоже самое происходит в Японии, где с экономическим положением не так все в порядке, но еще очень не плохо.

Срабатывают совершенно другие культурные стереотипы, изменилась модель представления человека о мире и об условиях собственного существования, изменилось представление об ответственности за детей, которых заводит семья. И остановить это пока невозможно. Никто не знает, когда и как именно, и произойдет ли вообще радикальный слом умонастроения. То, что такие сломы пока всегда происходили, это мы знаем точно, но предусмотреть это невозможно. Пока следует исходить из факта. Города будут поедать друг друга, не все города уцелеют, но при этом отнюдь не предопределено, какой именно город останется, а какой исчезнет.

Я очень много работаю с территорией Приволжского федерального округа, вот уже 4 года, облазил его, наверное, больше, чем кто бы то ни было. Выпустил книжку: кому интересно, может заглянуть на мой сайт www . glazychev . ru . На нем есть все выходные данные. Книжка называется "Глубинная Россия 2000-2002". Это результат исследования 200 малых городов и осмысления специальных проектно-провоцирующих семинаров, которые проходили на самом низовом горизонте – на горизонте малых городов, районных центров (15 тысяч душ, 30 тысяч душ, 50 тысяч душ). Главный вывод, который я должен был сделать, как человек, имеющий отношение к науке, был такой – у меня нет основания для типологии. Я, конечно, могу номинально расклассировать города по какой-нибудь классификационной сетке. Это дело нехитрое. Можно рассмотреть по-старому, по функционалу (портовый, лесной, фабричный, курортный и пр.). Но это все внешние признаки. Сущностно главный вывод моей работы и работы моих коллег был в одном – к каждому городу необходимо подходить как к своего рода соборной личности, как к индивидуальности. Вообще-то старая пословица "что город, то норов" об этом говорит ясно, но ведь любая социальная наука дает тривиальности в результате, она лишь подтверждает тривиально известное.

Это очень существенно, потому что сегодня уже фиксируется явно состоявшаяся кадровая революция, на которую мало обращают внимание в региональных центрах. А она на самом деле свершилась на районном уровне. Квалификационный скачок районных администраций по отношению к еще совсем недавнему прошлому поразителен. Несчастье в том, что они пока не находят партнера для конструктивного диалога. Такой же скачок не произошел в системе управления производством – по крайней мере, крупным производством. Произошел в малом производстве, в малом бизнесе. Там рождаются поразительные проектные схемы, очень интересные, что создало совершенно новую ситуацию, в которой разговор о культуре в городе и городе в культуре приобретает совершенно другую конструкцию.

Сегодня перед лекцией мы разговаривали с Сергеем Федоровичем Жилкиным, и я приводил в пример ход моей работы в Димитровграде. Это симпатичный городок, где от старого осталось не очень много, зато рядом НИИ атомных реакторов, там находятся производства, собираются части для автомобиля «ИЖ», а теперь и вазовские «шестерки». Городок поднялся экономически прежде всего за счет того, что создал очень активный местный филиал университета. Оттуда перестали уезжать те, которым удобней учиться по месту. Это немедленно сказалось на конструкции городской культуры, потому что старая система учреждений уже никого не устраивает, ведь она была создана для пассивно просветительской эпохи. Предполагалось, что человек должен сходить и послушать музыку, сходить в библиотеку и взять книгу, сходить в кино… на этом представление о культуре завершалось. А то, что он может еще и создавать культуру, это не входило в рамки старой модели, которая обязывала в течение многих десятилетий, и много, что дала.

Будущее города – это вовсе не продолжение его прошлого

Проблема поедания городов городами и роли культуры в этом процессе отнюдь не наша, и не новая. Родилась она довольно давно. Я хочу привести несколько занятных примеров. На набережной американского города Детройт стоит памятник, равного которому я пока не знаю. Это монумент программе развития, которую Детройт принял 30 лет назад. Детройт оказался в тяжелейшей ситуации, когда кончилась вся его тяжелая промышленность, которая создала достаточно богатый и крепкий город. Она кончилась почти мгновенно. Закрылись все промышленные предприятия. Естественно, утечка налогоплательщиков, похудание бюджета, ухудшение качества городской среды, новая утечка налогоплательщиков. Начала действовать воронка, которая втягивает, и конца процессу не видно. Тогда, 30 лет назад, граждане Детройта (это правильное выражение, так как их никто не назначал, не делегировал), это были представители городской элиты (к этому мы еще вернемся), которые не хотели смириться с той ситуацией, что их город может исчезнуть, превратиться в крошечный административный центр. Граждане Детройта создали программу, в которой постарались выстроить привлекательную среду, для того, чтобы «тащить» к себе выставки. Они начали с промышленных выставок – с того, что они знали лучше. Выбирали новые направления, которые еще не были каталогизованы, которые еще были не внесены в стандартный реестр выставок. Все было занято. Нужно было найти свою нишу. Они находили иные конструкции, а это означает рассматривание сугубо технических экономических проблем в многополюсной картинке, то есть видеть частную задачу из «тела» культуры. Детройт первым начал крупномасштабную работу с экологией города.

Но это большой Детройт. Было и иначе. Знаменитый голландский Дельфт. Небольшой город, известный мало-мальски образованной публике как родина Вермеера Дельфтского. Те, кто очень хорошо знает историю искусств, неплохо ориентируется в роли Дельфта при производстве керамических изразцов. Это дало когда-то городу славу, но еще совсем недавно город погружался в абсолютное затмение. Там же все рядом: на трамвае можно доехать до Гааги, рядом Антверпен, Амстердам. Как удержать город?

Был Дельфтский университет, но о нем мало что было слышно. Дельфт превратил главную свою слабость в главную свою силу. Известно, что он стоит на омерзительных грунтах, на жидкой грязи и разработал неплохую технологию строительства на слабых грунтах. Но в мире много мест, где есть слабые грунты. И Дельфт создал крупнейший в мире центр по исследованию, проектированию и строительству на слабых грунтах. А, войдя во вкус нахождения незанятых ячеек, ниш в сфере экономики, культурных ниш, Дельфт стал крупнейшим в мире центром подготовки поваров французской кухни для Океании и Тихоокеанского бассейна.

Еще совсем недавно Барселона была только музейным городом, известным более всего постройками Антонио Гауди. Барселона была городом наказанным. Как в СССР были наказанные города: маленькая Елабуга за интенсивную помощь армии Колчака, и в ней ничего не строили, Одесса – за коллаборационизм во время оккупации, и до 1956 года в ней не было построено толком ни одного здания. Барселона была наказана франкистским режимом за активную поддержку республиканцев во время гражданской войны. В Барселону ничего не вкладывалось по государственным программам, поскольку в ней видели центр каталонского сепаратизма.

Барселона заняла сегодня третью позицию в мире по числу международных конгрессов. На первом месте Париж, и вся архитектурная программа в Париже строилась на том, чтобы создать образ современного Парижа. Чтобы доказать, что Париж это не только Гюго, импрессионисты и мушкетеры. Париж вложил огромные усилия, чтобы доказать свою авангардность, современность. Это очень серьезный показатель – сколько вы можете провести международных действий. На третьем месте был Гонконг, а теперь Барселона. Нью-Йорк на семнадцатом месте, про Москву лучше не будем говорить.

Видение того, что будущее города – это вовсе не только продолжение его прошлого, понимание того, что будущее города проектируемо, поддается проектной, а дальше научной разработке. Это новая черта, которая проявилась в европейской культуре.

У меня есть друг англичанин, который живет в специфическом культурном пространстве: он двигается между Парижем, Берлином, Веной и Амстердамом, проводя в каждом по три месяца. Много лет он живет просто в Европе. Он один из консультантов городского развития, который помогает местному сообществу выработать проектные программы. Несколько лет он так «лечил» Вену, которая застыла в своем музейном качестве, слилась в сознании всего мира с Моцартом (и конфетами «Моцарт»), потеряла фармацевтику, потеряла производство музыкальных инструментов, перехваченное японцами. Потеряла почти все, кроме некоторого количества прекрасных музеев, традиционного венского бала, но крупная метрополия не может на этом жить. Вена начала такого рода работу очень любопытным образом. Возникло 52 рабочих группы, каждая из которых представляла некоторую ценность цеховой организации. Каждый из этих цехов несет гигантский груз традиций, в чем есть и слабость и могучая сила. И каждый из этих цехов начал отрабатывать своего рода вектор, каким можно вытащить Вену в горизонт авангардности. Состязание между городами, начавшееся в античности, но всерьез разыгравшееся в средние века, и с тех пор не перестающее, является главным двигателем, который крутит машину культуры. А за ней и все остальные машины.

«Экономика переживаний»

Вышла книга, которая называется « The Economy of Experience ». Перевести однозначно на русский довольно сложно. Experience – это такая штука, которая отчасти «опыт», отчасти «переживания». «Экономика переживаний» – пусть будет так. Как водится в большинстве американских книг, они построены по хаббардовской схеме непрерывного внушения. Содержания всего страницы на две, но это 270 страниц заклинаний: поверь, поверь, поверь! И бесчисленные примеры. Но две страницы можно из нее отжать: заглавие и две страницы. О чем идет речь? О невероятно важном повороте или перевороте, который переживает сейчас завязка цивилизации и культуры. Схему книжки можно передать самым примитивным образом: если я покупаю кофе сырой, зеленый в мешке и сам его поджариваю, то чашечка кофе мне обойдется в 2 цента. Если покупаю кофе упакованный, бренд известный, тогда она будет стоить 10-12 центов. Если я забегаю в «Добрую чашку» в Петербурге, я плачу доллар, в Москве в «Кофемании» – два, но это еще экономика услуг. Первое – это экономика сырья, второе – экономика товара (упаковка, реклама), третья – экономика услуг (могу взять с собой). А если я хочу выпить кофе на площади Сан-Марк в Венеции, то это обойдется мне в 15 долларов. Я плачу не за кофе, а за experience , за переживание того, что я наконец этот тип опята могу себе позволить. На этом построена вся программа Диснея, которая привела к формированию не просто Диснейленда, а тематических парков. Какова модель тематического парка? Главнее – это переживание, совместное, семейное переживание. Потом между родителями и взрослеющими детьми оно рассматривается как общая память, как приключение, у которого есть история, обращенная в будущее.

Сегодня в эту логику встраиваются все торговые сети. Например, книжная торговля, которая стала создавать кафе внутри магазина. Создать переживание видения краем глаза, что я не один такой сумасшедший, что есть и другие заинтересованные, то есть дополнить впечатление сопереживанием. Возникает общение по этому поводу, возникает культурное ощущение.

У нас все быстро подхватили. Издательство ОГИ уже такую схему развивает. Моя недавняя сотрудница недавно открыла магазин ОГИ во Львове, в скорее враждебной политической среде. Вы знаете, что Западная Украина долгое время спекулировала на отталкивании всего московского. ОГИ открылся с гигантским успехом. Местные газеты писали любопытную вещь: два года назад мы бы писали «Вот эти москали…», а сегодня, нет. Возник колоссальный голод на большой мир, который создается магазином, типа ОГИ – книг немного, но гигантский веер растяжки (сразу привозят 20 тысяч названий). Это обрушивается на изголодавшуюся по хорошей литературе публику. И, кроме того, магазин открыт 24 часа в сутки, и там можно на галерейке прилечь на матрасик с книжкой, взять с собой чашку кофе. Возникло место экономики переживаний. Значит, это не обязательно смешно и в наших условиях. Иногда смешновато, когда в Москве возник «Крокус-сити», подражающий тематически паркам, устраивающий концерты в зимнем саду и пр. Пока это только забавно, так как они финансово «пролетают» чудовищно. Пролетают по культурному невежеству. Крепкие бизнесмены не читали книжки и не могли понять, что технология тематического парка рассчитана на среднего клиента, а вовсе не на высшего по ценовому разряду. И нельзя делать это при запредельных для среднего класса ценах, проект немедленно проваливается. Экономика и культура оказываются зацеплены здесь жесточайшим образом, но общего тренда это не меняет. Мы погружаемся в этот мир. В Тольятти перестраивается уже третий кинотеатр, возрождается в новом качестве, потому что поход в кино опять трактуется в категориях экономики переживаний. Переживание совместно с другими, что не может быть заменено ни просмотром DVD , ни домашним кинотеатром, если кто и может себе это позволить.

Это структурирование возможностей и отличает город от негорода. Город – от села или очень большого села. Город отличается не тем, что у него непременно другая архитектура, у него и архитектура другая потому, что весь его строй рассчитан на то, чтобы создавать многообразие выбора.

Я, просматривая города Поволжья, использовал очень простой критерий – цена билета на дискотеку. Очень удобно. По округу эта цена варьируется от двух рублей до ста двадцати. Но гораздо интереснее другое: можно сразу определить город это или не город по одному признаку: если в нем есть дискотеки с разной ценой – это город, а если с одной ценой, то это еще слобода. Именно настройка на разное определяет город в гораздо большей степени, чем количество ассигнаций, которыми можно вымостить городскую площадь.

Есть очень хороший пример. В крупных волжских городах есть несколько пешеходных улиц. Есть пешеходная Покровка в Нижнем Новгороде, есть пешеходная Баумана в Казани, есть пешеходные улицы в Саратове, в Самаре. Все они строились по стереотипу. Но из всех этих улиц только саратовская является городской в европейском смысле. Денег на нее затрачено много меньше, чем вскоре вколотят в Нижнем Новгороде. За счет чего я могу говорить о том, что саратовская пешеходная улица задала и поддерживает стандарт именно городской среды и городской культуры? Не удалось выяснить: сложилось это из-за того, что были остроумные проектировщики, или просто денег не хватило. Мне кажется, что по второй причине, но на пользу пошло. Потому что саратовская улица настроена как музыкальный инструмент, вернее как оркестр – на людей с разной толщиной кошелька. Внутри саратовской улицы и студент с тридцаткой в кармане, и человек с несколькими средними регистрами, и человек очень состоятельный находит себе свое, не вступая в конфликт с другим. Если это многообразие выбора пропущено, а так произошло, к сожалению, в Казани, где очень милая бронзовая скульптура и прекрасное мощение. Но там или очень дорогие бутики и дорогие рестораны, или тентовые пивнушки. Между этими двумя регистрами нет ничего, и в результате все неуютно. Сегодня вечерняя казанская улица Баумана, которая могла бы быть очень симпатичной декорацией для городской жизни, стала неуютным местом.

В Саратове, в центре улицы есть Интернет-кафе, которое носит название «Бешеная мышь». За этим просматривается филологическая отстройка саратовской городской культуры. Читая саратовские вывески, вы увидите, что это целый литературный пласт, и не случайный пласт. Здесь ведут эту работу по городскому фольклору. В этом же направлении работает Пермь, максимально выстраивая самопознание пермской культуры.

Эта штука приобрела у нас тройное значение. Сельская культура большевиками довольно успешно выкошена. Осталась от нее в основном мемориально-музейное содержание. Научиться использовать это содержание гораздо сложнее, чем копировать с чужих глянцевых журналов. Мы еще завершаем культурную столицу в Чебоксарах. Одна из самых интересных вещей, которая была там явлена, это разработки дизайнеров, в том числе тканей и костюмов, действительно отталкивающихся от традиционной чувашской одежды, не копируя ее и, тем не менее, позволяя ее обозначить. Это означает, что в городе созревает культура, так как она способна относиться к любому прошлому и настоящему, включая свое собственное, как к предмету деятельности, а не просто как ценности, которой положено поклоняться.

Сельская культура отсутствует как действующий феномен. Сложность в том, что у нас с вами в ряде регионов собственной этноориентированной городской культуры никогда не было. Сельская была, а городской не было. Во всем Поволжье, за исключением традиционных русских городов, была одна только Казань. Все остальное – чувашское, мордовское, удмуртское, башкирское – только сельские, традиционные культуры. Начать строить на переживании их как ценности, значит выйти мимо копирования экономики переживания, и выстроить свою этику, свою эстетику переживания. Это дается довольно трудно. Особенно трудно дается в таких спорных слободах как Набережные Челны или Тольятти. Как писал один из губернаторов в ответ на запрос Екатерины Великой, что там происходит в Херсонской губернии: «со всяких земель сходцы, не помнящие родства».

Насколько я знаю Тольятти, насколько я знаю попытки выстроить здесь художественную деятельность, делались и делаются очень важные попытки найти в этом «со всех земель сходце» память о родстве, встроенность в гораздо большее культурное пространство, что создает огромный ресурс. Более того, Тольятти – это второй город по отношению к городу первому, который тут не так уж далек (Самара). Мои наблюдения показывают, что весь настоящий авангард возникает во вторых городах, а не в первых. Это понятно. Первым и так хорошо, а вторым необходимо делать рывок для того, чтобы себя осознать и двигаться дальше. Самые интересные дизайнерские работы делаются во вторых городах, самые интересные архитектурные проекты имеют шанс реализоваться во вторых городах. Пока что с литературой дело обстоит хуже. Почему – я не знаю, для меня это загадка. Я считаю, что важно об этом говорить, потому что сегодня города оказались в ситуации конкуренции за жителей. Но ведь не за всяких жителей!

Есть жители, которые нужнее, а есть жители, которые менее нужны. У Щедрина была по этому поводу замечательная фраза: «когда кличут клич, откликаются те Ивановы, которые нужны, а которые не нужны, сидят по своим норам и трепещут». Щедрин всегда видел структурность организации культуры, чем и отличался от других литераторов, за что они его терпеть не могли.

Сегодня вопрос об «Ивановых, которые нужны» вырос в стратегическую проблему для страны в целом. Для страны в целом, потому что страна держится на каркасе городов. Ничего другого у нее нет. А держаться на каркасе городов всерьез трудно, когда нет госплана, который вливал гигантские советские деньги в какую-нибудь «точку», как было с Тольятти или Челнами. Этого нет, и более не будет. В экономике работает чисто ценностное понятие «инвестиционная привлекательность». Это критерий, который вбирает в себя тысячу показателей, но мгновенно опознается и распознается. Борьба за инвестиционную привлекательность, давно идущая на Западе, сегодня охватывает и нашу национальную конструкцию и вплотную ставит конструктивно-проектную задачу – как смонтировать достаточный человеческий ресурс, чтобы эту привлекательность выстроить как образ. Как смонтировать управленческую машину, которая позволила бы превратить в планы реальной деятельности результат работы людей, способных в совокупности создать этот образ. Ну и, наконец, важно само видение контекста, в котором эта задача решается. Под контекстом надо иметь ввиду очень разные вещи.

Недавно в телевидении мелькнул замечательный сюжет у Парфенова в «Намедни». Аристократическое семейство во Флоренции и садовник из Кемерово, который заработал там денежку, чтобы купить землю в Краснодарском крае. Я сталкивался с тем, что в Кировской губернии есть поселок, откуда все трудоспособное население было на уборке урожая в Испании. Человеческая, индивидуальная география деятельности в этом отношении стремительно расширилась и изменилась. Целые области работают в Тюменских болотах вахтовым методом, и география этой работы охватывает полстраны. Представление о расстоянии как препятствии перестает здесь играть роль. А мышление людей, формирующих город, чаще всего замыкается его чертой или, максимум, регионом, под которым он прописан, откуда он получает субвенции и трансферты из госбюджета. Здесь есть разрыв, цивилизационный разрыв в технологиях видения. У людей они уже есть, а в институтах власти их еще нет.

То же самое происходит, когда мы обнаруживаем, что замечательно продолжает жить иерархия, запечатленная в советские времена: какие предприятия важные, какие не очень, а какие совсем не важные. Я работал с Рузаевкой, это райцентр в Мордовии, очень любопытный по составу, где и сейчас можно увидеть: номером 1 стоит завод по производству чего-то, на котором работает всего 100 человек. А холдинг, который охватил собой производство хлеба, соленья, полуфабрикатов и всего прочего, где работает уже 220 человек, лежит внизу списка, потому что в системе ценностей еще невозможно поставить его на первую позицию. Изменение структуры видения вступает в острейший конфликт с реальным процессом эмансипации местного сообщества и вызревания местной элиты. Второй раз я произношу это слово, потому что оно мне очень важно.

Я наблюдаю невероятно интересное социальное явление, о котором раньше не приходилось и думать, потому что в советское время существовала площадка, на которой хотя бы встречались представители разных цехов, разных видов деятельности. Это называлось бюро райкома. Или горкома. Там людей вытаскивали в одно фойе, и они могли деятельно узнать друг друга. Прошло некоторое время и оказалось, что такой площадки нет вообще. Разбежка такова, что даже в городе, где всего 10-12 тысяч человек, большинство людей не знает друг друга, т.е. знает в лицо, возможно, здоровается, но не знает деятельностно, не отражает другого в себе, не представляет человеческого контекста. Только последние несколько лет стало складываться деловое сообщество или клуб – как угодно, в основном, на том, что компенсирует неэффективность государства в выполнении своих обязательств. Надо починить мост? Надо! Крышу надо починить… Этот клуб становится реальной влиятельной силой уже на уровне райцентров – это я могу зафиксировать как свидетель. От этого остается только полшага до перехода этого «клуба» в позицию субъекта, проектирующего будущее.

Трудность заключается в том, что этот клуб сам по себе не войдет в отношения с культурным субстратом, без которого он эффективно работать не может. Когда это происходит – почему я и проводил проектные семинары в трех республиках и в трех областях, чтобы иметь достаточно эффективную выборку – когда эта работа провоцируется как совместно-проектная, совместно-творческая – эти связи устанавливаются почти мгновенно. Но без вмешательства третьего агента эти связи установиться пока не могут. Чудеса бывают только изредка. И вот здесь я подхожу к завершающей части монолога, уже третий раз произнося слово «элита».

Сложилась определенная публицистическая чушь, в которой под этим словом стали подразумевать, так сказать, богатеньких и знатненьких. Это полностью противоречит классическому, культурному образу того, чем является национальная элита. Национальную элиту во всем мире готовит только один институт – университет. Основная функция университета – это подготовка национальной элиты, потому что обучать можно еще множеством способов. Недаром выпускники университетов – серьезных университетов во всем мире – образуют могучую среду взаимной поддержки и завещают университету средства не потому, что им нужно здесь выразить тщеславие – как правило, это люди, которые имеют 100 разных способов его выразить. А потому что видят в этой машине главный инструмент поддержания равновесия культуры, социальной и политической стабильности своего общества. В элиту входит лишь тот, кто мыслит большими категориями, параллельно решая задачи личной карьеры – никоим образом не следует противопоставлять одно другому. Непременно присутствует это третье измерение – мышление длинной категорией, мышление местом, страной, местом страны в мире. Только тогда об элите можно говорить всерьез.

Элита вырастает долго. Российская элита была, не очень уж удачная, но уж какая получилась, потом ее смело историей. Сегодня шанс у страны только в этом – в выстраивании, в выращивании национальной элиты, способной осуществлять связку между миром деловых людей и миром общественных проблем, быть тем связующим звеном, что выражает интересы общества и содержит политиков, а не находится на содержании у политиков. Шанс на это есть, но это только шанс. Воплотить его сегодня в первых городах регионов гораздо труднее, чем во вторых. По понятным причинам – по слежавшимся и сложившимся конструкциям, из-за самодовольства устойчивых цехов, поддерживаемых из престижных соображений, подкармливаемых региональной властью. У вторых городов нет другого выхода – либо они станут генераторами элиты в этом отношении, мыслящими город через культуру, культуру через город как ресурс, либо они рассосутся в пространстве. Повторяю – конкуренция за людей будет стремительно нарастать.

- Считаете ли вы, что университет может стать центом развития культуры?

Университет в первую очередь. Но не просто университет, я ведь не вывеску имею в виду. Вот что сейчас я разыгрываю как социальный экспериментатор. Это будет очень характерным полупояснением. Чебоксары – абсолютно новый город во всех смыслах. Во-первых, потому что старые Чебоксары просто утопили под водохранилищем, во-вторых, потому что это был маленький заштатный городок, просто у большевиков была железная логика – ни в коем случае не делать столицу в том месте, где она была. Исключения есть, но их мало. И поэтому вместо Алатыря, где был традиционный центр территории, столицу сделали в Чебоксарах, где было 17000 душ, занятых разгрузкой барж. Сегодня это город, становящийся город, с городской культурой и, кстати, с мощным университетом. Но этот университет уже успел застыть в формах воспроизводства профессионализмов, а это еще не есть создание элиты, ядра городской культуры. Чтобы изменить эту ситуацию, воспользовавшись рамкой культурной столицы, я подговорил мужественного ректора университета на опыт – в этом году каждую субботу в Чебоксарах люди, которые приезжали туда из Москвы и Петербурга, читали личностные лекции, не вписывающиеся ни в какие стандартные курсы. Это было рискованно, потому что внесение такого заряда разно-ориентированного личностного потенциала надламывает веру в традиционные программы, модели курсов, смешивает почитаемое разным. Эксперимент вроде бы получился, хотя результаты надо будет проверить. Брожение в педагогическом корпусе началось. В Ижевске сейчас мы разыгрываем другую схему. Для того, чтобы университет вошел в реальное взаимодействие с городом, когда преподаватели – народ занятой, им подработать надо, и студенты – народ занятой, им тоже подработать надо, а те, кто незанятой, тот и не нужен, не тот Иванов, единственный шанс – это втянуть внутрь учебного процесса целевые установки, принципиально важные для формирования города. Сейчас в Ижевске, собрав три группы людей, представляющих сообщество академическое, сообщество деловое и сообщество архитектурно-дизайнерское, проектно-ориентированное, сначала по отдельности, а потом вместе, мы провели мягкое рейтингование проблемных точек в городе: где явные проблемы? Произошел отбор в логике консенсуса. Выбрали пять ключевых точек, которые позволяют одновременно вести курсовые работы, нацеленные на эти точки, по десятку кафедр. И если удастся осуществить защиту курсовых работ по одному объекту сразу во множестве мест – мы получим некое иное культурное качество. Не навязываю как образец, просто называю.

Это одна из форм установления «моста». И здесь крошечный пример. Давным-давно, еще на излете советских времен, я столкнулся в маленьком городе Старица с очень известной в стране проблемой. Прелестный городской декор, просечные доски, полотенца и все такое – опало уже как осенняя листва – рано или поздно это происходит неизбежно. Реставраторы были такие мастера закладывать сметы, что всего городского бюджета на два домика не хватило бы. Тогда начинается проработка: где у нас есть ресурсы, незадействованные в хозяйстве. В школе были уроки труда, на которых бедные школьники и их учителя занимались каким-то вздором – без любви, без желания, абы сделать, материал перевести. Один «минус», который подлежит использованию. В городском музее симпатичные люди собрали огромный массив прорисей и фотографий – тоже «минус», потому что все это лежит незадействованным. На деревообрабатывающем предприятии всегда были и есть обрезки, которые по российской лености жгли. Вот эти три минуса, завязанные в плюс, дали эффект, при котором подростки просекали доски под надзором того же самого учителя труда, с соблюдением всех правил безопасности, а уж когда они сами их приколотили на место… так они никому и не дадут это попортить. Вопрос здесь часто не в деньгах, а в создании схем: сначала проектный образ, потом оргсхема, которая позволяет ему реализовать наличными средствами или с минимальным привлечением ресурсов.

- Откуда возникла цифра, что каждый год население будет уменьшаться на 1 миллион?

По миллиону – это неотвратимо, это в лучшем случае, притом, что не только не происходит ухудшения, а происходит некоторое ползучее улучшение. Это просчитано по графику, никуда не денешься, этот график отчаянно равномерный. Почему я говорю о 15 годах? – Потому что есть надежда, что при изменении структуры культурных ожиданий, устремлений, изменении психологии с минуса на плюс, с пережевывания прошлого на будущее, с уходом поколения, которое не готово включаться в будущее, есть шанс, что демографическая ситуация несколько улучшится, тогда этот график изменится. Но пока нет оснований в нем сомневаться по причине его гнетущей обоснованности.

- Как можно улучшить культуру в нашем городе?

Позволю себе напомнить то, что говорил вначале. Культура – это не есть что-то хорошее и большее. Это машина. Быть вне культуры вообще невозможно. Когда вы покупаете билет, вы находитесь внутри культуры, даже если это билет на трамвай. Вы все равно разучиваете целый ряд правил и рисунков поведения, обязывающих в культуре… Вы идете в школу, хорошую или плохую, как институцию культуры. Не быть в ней нельзя. Можно быть осознанно и неосознанно. Тут проходит личностная грань. Я либо трактую себя как носителя и развивателя, как человека, который конструирует будущее и говорит – я хочу, чтобы будущее было таким!

Это первый шаг, для того, чтобы войти в среду. А второй шаг – доказать, что вы это можете. Следовательно, осуществить тот или иной проект. В одиночку или, как правило, в сотрудничестве с другими персонажами, группами, цехами и институтами – это уже зависит от меры изощренности. Мера изощренности достигается одним способом (кроме гениальности – ее не берем, она от Бога) – за счет умножения типов личностной квалификации. Поэтому дело не в том, что сегодня нельзя вообще продержаться больше пяти-семи лет на одном запасе образования. 100 лет назад можно было – на жизнь хватало, а сейчас не хватает. Дело еще и в другом – как с языками, если вы знаете, что нечто называется по-русски стул, по-английски chair , у вас уже есть понятие о стуле, потому что оно у вас отсоединилось от слова, вы понимаете, что одно и тоже может именоваться по-разному и встраиваться в разные рисунки. То же самое происходит, если вы наряду с исследовательским инструментарием овладели проектным, или в обратном порядке. Тогда ваши ресурсы организатора содействия на решение проекта, на создание проекта, подскакивают не в два раза, а на порядок. А если вы еще умножаете потом сови ресурсы парой квалификаций – социального работника и политика, например, то ваши возможности не просто занять точку в элите, а выбиться в ее лидеры, вырастают еще на порядок. Это дело наживное, и какой-то безумной хитрости здесь нет. Но это предполагает некоторую производимую работу, как в физике, трение нужно, чтобы согреться.

- Исторически так сложилось, что в Тольятти 4 района – 4 отдельных города. Как можно говорить о культуре целого Тольятти в такой ситуации?

На самом деле такой великой проблемы я не наблюдаю. По одной простой причине – да, это физически разобщенные фрагменты некоторой обитаемой среды, жилой, преимущественно. При этом узлы общественной активности достаточно концентрированы и собраны, а временные связи между ними не превышают 25 минут. Это классическая норма для любого крупного города, которые, скажем, как Москва, физически, формально кажется слившейся, а на самом деле, распадается точно на такие же автономные куски застройки, только более крупные. Особенно ярко это проявлено в метрополитене: ныряя в нуль пространство из точки А, сразу оказываемся в точке Б. Дело не в этом, а в том, создана ли сетевая конструкция? Если она выстраивается как сетевая, если между точками возникают информационные, культурные, человеческие прогоны, то они могут быть разнесены и на 100 км. Сейчас я консультирую работу, связанную с бредовой ситуацией. Нижневартовск – маленький город в одной области и одном федеральном округе, а Нижневартовск в другой области и другом округе, так что через начальство здесь что бы то ни было согласовать решительно невозможно. Но когда местным протоэлитам удается доказать, что вместе им сыграть мелодию гораздо выгоднее, то оказывается, что можно обойтись и без начальства. И мост построить, и вложиться в одном месте в музыку, а в другом в хороший зоопарк. Не понимайте меня буквально, работа еще только идет. Само по себе расстояние не стоит ничего. Я работаю в пространстве ПФО, де-юре живя в Москве. А где я мыслю? Я не знаю. И там, и там. Плюс интернетные «шуточки», которые на самом деле вообще сломали все привычные барьеры, нивелируя расстояния. Какой-нибудь интернет-клуб любителей фуксий с тысячью членов охватывает русский мир, а не территорию России. Этот клуб в пространстве культуры в чистом виде, а мы его еще только осваиваем.

- Но ведь происходит разрушение культуры…

Это, как всякое иное катастрофическое суждение, требует к себе достаточно скептического отношения. Во-первых, значительная часть старых кадров абсолютно непригодна в деле, непригодна к изменившимся условиям, это не их вина, это беда. Беда людей, но не драма культуры. Происходит некая драма в одичании – одичании речи, с телеэкрана. Но у русского языка есть замечательная особенность переболеть всем. И голландскую болезнь, и французскую, – и ничего, втянул в себя, переварил. У нас дивная возможность в этом отношении. Скажем, параноидальность японской культуры в том, что у них отдельная грамота для изображения заимствованных слов. Поэтому в японской газете – это уже паранойя, много-много иероглифов и потом т.н. катаканой записанных звуково – фонетически японизированных, но чужих слов, они не врастают в язык прочно. А в русском с его спряжениями и склонениями мы так все чудно перемалываем, что и эту пакость язык переест, и ничего с ним не произойдет. Поэтому – наоборот! На мой взгляд, что меня радует и заставляет преподавать в моем родном заведении в Москве. У меня есть радость – среди студентов я, наконец, вижу людей, которые выросли в ситуации прямой спины, личностного достоинства. Нашему поколению приходилось это отвоевывать зубами и иногда ломаться. Не думаю, что свобода от этого опыта – это такое уж несчастье. Уверен, что личностно-свободное отношение, а когда к нему прибавиться личностно-ответственное отношение – они дадут новое качество. Поэтому я то – мне не дожить, жаль – но настоящий рывок я ожидаю где-то после 2010 года со сменой, принципиальной сменой поколений.

- Как вы относитесь к введению ЕГЭ?

Спросите чего полегче. Я не знаю. У меня хватило энергии просмотреть тестовые книжки ЕГЭ по ряду предметов. Должен сказать, что некоторые из них великолепны. По русскому языку-литературе – блистательно. Блестяще сделанные вещи, рассчитанные на понимание. Гораздо лучше, чем старый тип учебника. По биологии составляли священные безумцы. Я всю жизнь любил ориентироваться в естественных науках, много лет зарабатывал на жизнь, иллюстрируя журнал «Знание - сила», в котором хочешь, не хочешь – нужно читать то, к чему ты делаешь иллюстрации. Я не мог понять, зачем такое количество размельченных, ненужных, фактических вещей, а не понимательных.

Поэтому ЕГЭ выглядит пока очень по-разному. Но – деваться нам некуда! На самом деле наша схема (средняя школа – вуз – аспирантура) гораздо лучше, чем модель баккалавриата и магистратуры. Но мы не можем заказывать музыку. Мы слабы пока. Мы вынуждены сейчас, сжав зубы, принимать эти правила игры, если Европа едина, и мы хотим в ней работать в одном пространстве. Деваться некуда. Я убежден, что по прошествии некоторого времени Европе придется реформировать эту схему, и нам придется танцевать вместе с ними. Это уже вопрос силы, а не разума. Приходится принимать. Но ничего катастрофического в этой схеме не видно. Разница только одна – на самом деле западная схема гораздо более жестока. А мы, особенно старое поколение, очень жалостливы. Схема западная – плохое школьное образование, но 5 из 100 годятся всерьез для высшего. Затем – в целом скверное высшее образование. Просто по коммерческим соображениям: когда мои британские друзья узнают, что в моем Московском архитектурном институте на одного преподавателя 8 студентов, они хватаются за сердце, потому что у них 40, так как нужны деньги, нужно крутить это колесо. Не может быть нормального образования, когда на преподавателя 40 студентов. Но оно рассчитано на то, что и там 5 из 100 дадут достаточный «отжим», а остальных можно купить на стороне, что делают не одни только американцы. Следовательно, если мы начали играть в эту игру, нам придется учиться гораздо большей жестокости, это неприятно, но, похоже, что неизбежно.

- Какова роль местных средств СМИ в создании культуры в городе, чем оно может быть – экраном, инструментом? Чем еще?

Ваш вопрос содержит в себе и ответ. И экраном и инструментом. Чем еще? Еще очень симпатичным занятием. На самом деле СМИ, если делаются без вкуса к развлечению, получаются плохо. И экран тогда плохой, и инструмент скверный. Поэтому это одна из форм доставления себе удовольствия, зачем же от нее отказываться, я сам всегда любил писать. И это очень серьезно – как раз убожество отечественных СМИ, не столько местных, сколько центральных, заключается в том, что большая группа журналистов загляделась в собственный пуп и считает, что на этом можно постигать все, что в мире происходит. И очень обижаются, когда им говорят – а это нужно поисследовать еще. Ах, исследовать… сказали они, и пошли на другой журнал. Это я вам говорю ответственно, как человек, который вместе с Глебом Олеговичем Павловским пытается много лет поддерживать интеллектуальный журнал. Дело не в деньгах, деньги можно найти, а в том, что авторов мало.

- Известно, что образ России достаточно негативен вовне. Как с этим соотносится работа по созданию культуры города, культуры региона?

Первое – неверный посыл. Нет негативного образа России. Есть отсутствие образа России вовне. С этим надо считаться. Или есть музейный образ России – Толстой, Чайковский. В этом отношении выход в мировое пространство происходит дважды. Первое – в Калифорнии образ России очень даже представлен. Потому что сейчас, когда в Силиконовой долине уволили около 7,5 тысяч высоко зарабатывающих специалистов – среди них нет ни одного человека из России. В Силиконовой долине русский – это очень высокая характеристика. Значит, есть места и функции, все по-разному. Когда мои западные коллеги, занимающиеся городами, приезжают сюда, они говорят: Господи, как тебе интересно работать! Как здесь потрясающе много задач! В этом отношении и есть великий шанс, потому что тысячи вещей незанятых, незанятых по лености ума. Это создает шанс серьезной работы. Нам всегда приходилось выживать в условиях, в которых другим это не удавалось, поскольку у нас изощрилась творческая фантазия, поскольку иначе выжить было нельзя. Этот ресурс – могучая традиция. Ее фиксируют – недаром же появлялись балетные люди из России, музыканты, физики, биологи, микробиологи. В этом отношении одна из наших функций – поставлять интеллект в мир. Это достойное занятие. Если не считать жизнь по меркам узкого, местечкового провинциализма. А сейчас множество людей в мире начинает работать «сюда». У моего личного сайта число людей, которые его смотрят извне России, начинает приближаться к тем, кто смотрит из российских городов. Значит выстройка и города и страны – а без города страны не построишь – и присутствие России в мире остается ключевой задачей к тому, чтобы этот образ ее выстроился иначе.

- Вчера на круглом столе вы обсуждали одну из тем: почему и каковы итоги десятилетнего периода обсуждения вопроса молодых городов. Как вы оцениваете этот период, что стало фактором торможения и что делать в таком городе как Тольятти, где основной стратегией является недопущение дискуссий, каких-то мнений?

Трудно сегодня не допустить дискуссии, это надо очень стараться и вряд ли это в Тольятти возможно. Когда здесь осенью проходил форум, меня затащили в замечательное место под названием спорт-бар «Оле». Это замечательное место, там позитивная энергетика,. Я много мест видел, много мест знаю. Я не увидел там агрессии. Я увидел там высокую меру толерантности, принятия других форм, других модусов поведения. Это огромный сдвиг, это гигантский культурный сдвиг. И если это есть, а я говорю то, что я знал, видел, чувствовал – если это есть, значит, есть и огромное новое поколение, которое может играть новый тайм. Самое главное – это игрокам первой команды перейти в категорию тренеров и не пытаться играть за молодой состав. Это трудно дается с обеих сторон. Но это принципиально важно. Это моя точка зрения.

- Как можно улучшить состояние культуры в Тольятти?

Вы преувеличиваете мои возможности. Я не могу быть туристом – я действительно город считываю профессионально. Но именно поэтому я знаю, что это задача, которую надо ставить и решать, и я могу отвечать на такой вопрос только после совместно проделанной работы. Вот в Рузаевке я провел семинар – я могу теперь кое-что сказать о Рузаевке. А там, где я не прошел деятельностно, любое мое суждение не будет ничем отличаться от досужего взгляда случайного человека, я могу увидеть оттенок внешней формы. И только по нему что-то сказать, поэтому я храню молчание, я с городами работаю.

- Как сфера ЖКХ влияет на состояние культуры?

Огромное влияние. Но получается сложно. ЖКХ – это сфера, в которой страна еще не вышла из слободского сознания, даже когда вселяются в дорогие дома, которые покупают за собственные деньги и встают перед задачей обустройства кондоминиума или товарищества собственников жилья. Нет навыка ответственного отношения к собственности – к своей же, нет навыка договариваться с другими и принимать на себя обременения, вытекающие из того, что есть общее. Сегодняшний человек, врубаясь в новую квартиру, перво-наперво ломает там систему отопления. Квалификации недостаточно, чтобы понять, что он делает что-то не то, желания согласовывать – тоже нет. Поэтому здесь множество ступенек. Ступенька первая – мы статистически еще слобожане, а не горожане. А слобожане, поскольку завтра все равно выгонят, привыкли относиться и к своему как к не своему. Публичное – значит, ничье. Преодолеть это меньше, чем за пару поколений, еще никому не удавалось. Может, сумеем сжать до одного. Второе – полное отсутствие квалификаций и воображения у людей, которые занимаются этим на системном уровне. Настройка ЖКХ – это оркестровка, это нужен опыт, аналогичный опыту дирижера, он требует квалификаций, которые в обычном техническом вузе никому в голову не приходят, как необходимость для освоения. Поэтому поставьте даже замечательное оборудование – его выведут из строя через некоторое время. Это тоже нужно прожить, хотя тут тоже можно действовать конструктивно. Мы с господином Яковлевым, который попал в ЖКХ страны, пытаемся отработать систему подготовки кадров и оргпроектов, для того чтобы эти системы переделывались. Сегодня сколько в них денег не вложи, существенно ничего не изменится. Дело тут в квалификации.

- Как Вы относитесь к проблеме освоения традиций…

Мне кажется, я по этому поводу пытался поговорить на маленьком чувашском примере. Очень непростая задача – опираться на удаленный исторический, давний психологический опыт. Когда это происходит – происходит колоссальный энергетический рывок. Вот в Чебоксарах мои коллеги оживили вокзал – он задействован по назначению всего два раза в день – вернули его городу как публичное пространство. Там проходят концерты, и им уже трудно будет от этого отказаться. Один из самых блистательных концертов, который там был – джем-сейшн, сыгранный литовским джазовым ансамблем и местным ансамблем народной музыки. На пяти нотах они идеально соединились. И это было такое переживание, которое оставит след и даст следующий опыт. Это один из примеров, что эта задача решаема. К сожалению, чаще всего вместо решения идет подделка – лубок на тему. Что поделать, подделка гораздо легче. Джаз соединить легче, джаз ведь тоже народная музыка, в структуре своей импровизационная. Но очевидно и то, что это прекрасно может осуществляться в легкой архитектуре отдыха – не имитация, не тематический парк, а разыгрывание – появляется игра с соломой, с лозой – материалами, которые сами ведут за собой мало-мальски чувствующего художника. Пока нам нужны для этого костыли, это очень трудно, потому что традиционная культура – уже не своя, мы лишь разумом уверяем себя, что она своя, но сделать ее своей – огромный тяжелый творческий труд, который не каждому удается.

- Что вы думаете по поводу университетской газеты, ее целей?

Ничего не думаю, это вам решать. На самом деле, это замечательный инструмент формирования клубной жизни. Но, к сожалению, я ее не видел, я ее не читал, только видел, что она здесь есть. То, что во всем мире в принципе университетская пресса раскладывается на целый ряд регистров от научных журналов, которые завоевывают международную популярность в узком круге специалистов, до чисто клубной, тусовочной картины жизни, в которой внутри университетская, межкафедральная жизнь получает место встречи – ну, наверное, это самое главное. К сожалению, я вырастал в академической среде, где были только казенные стенгазеты, своего опыта у меня нет, и ничего умного я об этом сказать не могу.

- Можно ли справиться с проблемами в городском сообществе…

У меня есть подозрение, что пока что творческих, интеллектуальных ресурсов – ни в одном из городов Среднего Поволжья по отдельности недостаточно, чтобы эту задачу решить. А вот сетевым образом – возможно, это уже задача. Если в это втянуть людей из Самары – там проект по Самарской луке довольно интересно отработан, люди по Суре – очень любопытный проект, по Красноречью в Ульяновской области –сейчас есть много очень любопытных, но разрозненных инициатив… есть любопытная музейная ассоциация. Осталось научиться взаимодействовать сетевым образом, используя ресурсы всех тех, кто уже включен, кто уже проектно, технологически обучен. Опять таки разумно воспользоваться рамками культурной столицы, чтобы упростить и улучшить качество этого взаимодействия. И самое главное: максимально использовать уже имеющиеся оргзаготовки, что экономит море энергии.

- Проводите ли вы проектные семинары, если да, то каким образом и где?

Я провожу проектные семинары. Все время меняю их формат, потому что иначе невозможно двигаться дальше. Только что прошел проектный семинар в Ижевске, я его описывал. Задача у первого семинара была выявить проблемные точки в городе. У второго семинара, который я проведу, но дистантно, предоставив группам работать самостоятельно – выявить список проблем.

В Димитровграде в конце октября будет проходить семинар со студенческой молодежью, его будут проводить мои молодые помощники. Я их бросаю в воду – пусть выплывают. В январе я буду проводить семинар в Ижевске. В принципе вся информация есть на сайте культурной столицы или на моем личном сайте, а дальше зависит от меры вашей активности, это не закрыто.

- Вы сказали, что сложилась такая ситуация: активны именно вторые города, а не первые. Так случилось, что в Тольятти, во втором городе, был открыт уникальный университет. Является ли это закономерным следствием каких-то процессов, будет ли это тенденцией?

Прилагательное «уникальный» является следствием неполной информированности. Мы сейчас имеем дело с очень сложными процессами. Один процесс – филиализация, т.е. возникновение филиалов университетов в малых городах. Иногда это получается хорошо, очень часто – не очень хорошо. Это опыт, который надо пережить и ясно, что не все филиалы выживут. Совершенно очевидно. Более того, можно увидеть страшные вещи, вроде объявлений на дверях предприятий в том же Нижневартовске: «тем, кто окончил такой-то вуз, просьба не беспокоиться». Вы понимаете, что значит получить такого рода отрицательное тавро? Потом не отмоешься. Вторая штука – формирование университета такого калибра в таком городе, как Тольятти. Это, конечно, уникально, потому что у нас таких городов только два. Тут выбор невелик. Дает ли это преимущество? Конечно, дает. Потому что нескованность прежними формами облегчает свободу нахождения нового профиля и инновации учебных процессов. Осложняет? Конечно, осложняет. Выжить труднее. Но я уверен, что университет типа этого может в принципе повести за собой здоровую часть филиальных систем, начать ломать систему и превращать ее в существенно более сетевую, чем она сегодня есть. Пока что межвузовские отношения свелись к пожатию рук и посиделкам на совете ректоров, где не уснуть сложно, хотя хочется. Поэтому выстройка эта возможна через опосредующий элемент, что, я надеюсь, станет тенденцией: через работу на конкретные проблемы конкретного сообщества. На этой территории, для этого города. Дружить можно в деятельности. Ведомыми здесь окажутся скорее старые университеты, чем новые, по понятным причинам – помоложе, подинамичнее.

- В России в целом очень плохо с получением книг…

Хотите мое мнение? Надо поддержать тот замечательный тренд, который вовсю идет по стране, к которому я лично тоже подключился. Сайты. Библиотека сегодня, интернет-библиотека – замечательный ресурс. А если учесть, что сегодня в стране, в любом месте, где хотя бы есть железная дорога, можно подключиться к световодам, и в каком-нибудь Кувандыке на границе с Казахстаном 36 000 жителей, но уже в прошлом году было 60 с лишним пользователей, и удвоение их числа идет каждый год, то здесь лежит ключ. И бесплатные электронные библиотеки имеют здесь принципиальное значение. И мой сайт, который один из моих учеников набивает как некое собрание моих сочинений, принципиально открыт. Скачивайте, кому интересно. Это начали разные персональные библиотеки лет семь назад – библиотека Мошкова и т.п. – объем возможностей сетевых сегодня так велик... Это не отменяет библиотеки физической, особенно, детской. Но здесь прорыв – складывается клуб авторов, которые настаивают на том, что интернет-книга бесплатна. Думаю, что это для нас самый эффективный выход из положения. Но вообще-то пока ни одна библиотека не закрылась в ПФО…

- А где можно прочесть…что Вы пишете нового?

Начал я 20 лет назад. А все, что я делаю, есть на моем сайте. Я ничего не прячу, мне это неинтересно и ненужно. Поэтому в принципе прошу на сайт, если вам будет любопытно, но смею заверить – книгу я издал и сейчас ничего нового написать не могу. Если мы продолжим игру с университетом совместно, то что-нибудь из этого выйдет. Я отвечаю не вообще, а в деятельности.

Вячеслав Глазычев